Месяц: Октябрь 2019

Повествование ведётся от лица молодого врача, имя которого в рассказе не упоминается. Действие происходит в 1917 году.

Молодой врач отмечал свой двадцать четвёртый день рождения — первый на глухом Н-ском участке. Зима, на дворе — холод и снег, «тьма египетская», как метко выразился фельдшер. Выпив по рюмочке разведённого спирта и закусив «уездными шпротами», врач, две акушерки и фельдшер начали вспоминать забавные случаи из практики.

Первым вспомнился утренний приём и «румяная бабочка лет тридцати», уверявшая, что в два приёма выпила пузырёк настоя белладонны — сильнейшего яда, который надо было принимать осторожно, по пять капель в день. Признаков отравления белладонной у «бабочки» не наблюдалось, и она требовала ещё порцию.

Они, доктор, ведь как делают. Съездит такая артистка в больницу, выпишут ей лекарство, а она приедет в деревню и всех баб угостит.

Новой порции баба не получила. Доктор выписал ей валерьянки и до сих пор не мог понять, что баба сделала с белладонной.

Затем вспомнился Леопольд Леопольдович, предыдущий врач Н-ского участка, которого крестьяне очень уважали. Однажды он прописал дремучему мужику французские горчичники от ларингита, велел налепить один — на спину, второй — на грудь и снять через десять минут.

Через два дня мужик появился на приёме с жалобой, что горчичники не помогают. Оказалось, что он налепил их прямо на тулуп, так и ходил два дня.

Одна из акушерок рассказала, как приехала на тяжёлые роды и обнаружила в родовом канале женщины сахар-рафинад. Это бабка-знахарка решила выманить «на сладкое» младенца, который никак не мог родиться.

Гости ушли. Не успел доктор лечь спать, как приехал больной. Это был мельник, страдающий от малярии. Доктору он показался приятным и неглупым человеком.

Речь мельника была толкова. Кроме того, он оказался грамотным, и даже всякий жест его был пропитан уважением к науке, которую я считаю своей любимой, — к медицине.

Доктор положил мельника в палату и назначил хинин — по одному порошку до каждого приступа. Ночью доктора разбудили и сказали, что мельник помирает. Оказалось, он решил выпить все порошки хинина сразу, чтобы не возиться.

Всю оставшуюся ночь доктор откачивал мельника, делал ему промывание желудка. Утром, уже засыпая, он твёрдо решил, что всегда будет бороться с невежеством, с этой тьмой египетской.

Сергей Леонтьевич Максудов, сотрудник газеты «Вестник пароходства», увидев во сне родной город, снег, гражданскую войну, начинает писать об этом роман. Закончив, читает его своим знакомым, которые утверждают, что роман этот опубликовать ему не удастся. Отправив в два толстых журнала отрывки из романа, Максудов получает их назад с резолюцией «не подходит». Убедившись в том, что роман плох, Максудов решает, что жизни его пришёл конец. Выкрав у приятеля револьвер, Максудов готовится покончить с собой, но вдруг раздаётся стук в дверь, и в комнате появляется Рудольфи, редактор-издатель единственного в Москве частного журнала «Родина». Рудольфи читает роман Максудова и предлагает его издать.

Максудов возвращается в «Пароходство» и решает сочинять новый роман, но не понимает, о чем же будет этот роман. И опять однажды ночью он видит во сне тех же людей, тот же дальний город, снег, бок рояля. Достав из ящика книжку романа, Максудов, присмотревшись, видит волшебную камеру, выросшую из белой страницы, а в камере звучит рояль, движутся люди, описанные в романе. Максудов решает писать то, что видит, и, начав, понимает, что пишет пьесу.

Неожиданно Максудов получает приглашение от Ильчина, режиссёра Независимого Театра — одного из выдающихся московских театров. Ильчин сообщает Максудову, что он прочитал его роман, и предлагает Максудову написать пьесу. Максудов признается, что пьесу он уже пишет, и заключает договор на её постановку Независимым Театром, причём в договоре каждый пункт начинается со слов «автор не имеет права» или «автор обязуется». Максудов знакомится с актёром Бомбардовым, который показывает ему портретную галерею театра с висящими в ней портретами Сары Бернар, Мольера, Шекспира, Нерона, Грибоедова, Гольдони и прочих, перемежающимися портретами актёров и сотрудников театра.

Через несколько дней, направляясь в театр, Максудов видит у дверей афишу, на которой после имён Эсхила, Софокла, Лопе де Вега, Шиллера и Островского стоит: Максудов «Чёрный снег».

Бомбардов объясняет Максудову, что во главе Независимого Театра стоят двое директоров: Иван Васильевич, живущий на Сивцевом Вражке, и Аристарх Платонович, путешествующий сейчас по Индии. У каждого из них свой кабинет и своя секретарша. Директора не разговаривают друг с другом с 1885 года, разграничив сферы деятельности, однако это не мешает работе театра. Секретарша Аристарха Платоновича Поликсена Торопецкая под диктовку Максудова перепечатывает его пьесу.

Максудов с изумлением разглядывает развешанные по стенам кабинета фотографии, на которых Аристарх Платонович запечатлён в компании то Тургенева, то Писемского, то Толстого, то Гоголя. Во время перерывов в диктовке Максудов разгуливает по зданию театра, заходя в помещение, где хранятся декорации, в чайный буфет, в контору, где сидит заведующий внутренним порядком Филипп Филиппович. Максудов поражён проницательностью Филиппа Филипповича, обладающего совершенным знанием людей, понимающего, кому и какой билет дать, а кому и не дать вовсе, улаживающего мгновенно все недоразумения.

Иван Васильевич приглашает Максудова в Сивцев Вражек для чтения пьесы, Бомбардов даёт Максудову наставления, как себя вести, что говорить, а главное — не возражать против высказываний Ивана Васильевича в отношении пьесы. Максудов читает пьесу Ивану Васильевичу, и тот предлагает её основательно переделать: сестру героя необходимо превратить в его мать, герою следует не застрелиться, а заколоться кинжалом и т. п., — при этом называет Максудова то Сергеем Пафнутьевичем, то Леонтием Сергеевичем. Максудов пытается возражать, вызвав явное неудовольствие Ивана Васильевича.

Бомбардов объясняет Максудову, как надо было себя вести с Иваном Васильевичем: не спорить, а на все отвечать «очень вам благодарен», потому что Ивану Васильевичу никто никогда не возражает, что бы он ни говорил. Максудов растерян, он считает, что все пропало. Неожиданно его приглашают на совещание старейшин театра — «основоположников» — для обсуждения его пьесы. Из отзывов старейшин Максудов понимает, что пьеса им не нравится и играть её они не хотят. Убитому горем Максудову Бомбардов объясняет, что, напротив, основоположникам очень понравилась пьеса и они хотели бы в ней играть, но там нет для них ролей: самому младшему из них двадцать восемь лет, а самому старшему герою пьесы — шестьдесят два года.

Несколько месяцев Максудов живёт однообразной скучной жизнью: ежедневно ходит в «Вестник пароходства», вечерами пытается сочинять новую пьесу, однако ничего не записывает. Наконец он получает сообщение о том, что режиссёр Фома Стриж начинает репетировать его «Чёрный снег». Максудов возвращается в театр, чувствуя, что уже не может жить без него, как морфинист без морфия.

На этом месте обрываются записки Сергея Леонтьевича Максудова.

Повествование ведётся от лица молодого врача, имя которого в рассказе не упоминается. Действие происходит в 1917 году.

Свои двадцать три года доктор прожил в очень большом городе. Сорок восемь дней назад он с отличием закончил медицинский факультет университета и был назначен заведующим Никольским медицинским пунктом-больницей, хотя ему хотелось работать в уездном городе в сорока вёрстах от Никольского, где было электричество и четыре врача, с которыми можно посоветоваться.

Но убежать не было никакой возможности, да временами я и сам понимал, что это малодушие. Ведь именно для этого я учился на медицинском факультете…

Молодой доктор был неуверен в себе, больше всего он боялся, что привезут женщину во время неправильных родов или больного с ущемлённой грыжей. Операцию ущемлённой грыжи рассказчик видел только один раз, учась в университете. Каждый вечер он просматривал многочисленные руководства по оперативной хирургии, оперативному акушерству, справочники.

Врач понял, что девочка при смерти, и, несмотря на страх, решился на операцию трахеотомию. Мать и бабка долго и ожесточённо не соглашались на операцию, уговорили их с большим трудом. Оперировать девочку доктору помогали молодой способный фельдшер и две акушерки-фельдшерицы. Операция проходила очень сложно, врач никак не мог найти дыхательное горло, а фельдшер потерял сознание в самый решающий момент.

Наконец, врач проделал в горле отверстие и вложил в него серебряную трубку. Воздух со свистом вошёл в горло, и девочка начала дышать.

Сквозь сон и пелену пота, застилавшую мне глаза, я видел счастливые лица акушерок…

Доктор успокоил перепуганную мать: девочка жива, но пока трубку не вынут, говорить она не будет.

После этой операции доктор провёл много других, пострашнее Лидкиного горла. Приём больных возрос. Акушерка-фельдшерица считала, что доктор стал знаменитым из-за трахеотомии. В округе говорили, что он вставил Лидке стальное горло, и ездили смотреть на девочку, как на чудо.

Роковые яйца

При помощи системы линз и зеркал приват-доцент Иванов сооружает несколько камер, в которых в увеличенном виде вне микроскопа получает такой же, но более мощный луч, и учёные ставят опыты с икрой лягушек. В течение двух суток из икринок вылупливаются тысячи головастиков, за сутки вырастающих в таких злых и прожорливых лягушек, что одна половина тут же пожирает другую, а оставшиеся в живых за два дня безо всякого луча выводят новое, совершенно бесчисленное потомство. Слухи об опытах профессора Персикова просачиваются в печать.

В это же время в стране начинается странная, не известная науке куриная болезнь: заразившись этой болезнью, курица в течение нескольких часов погибает. Профессор Персиков входит в состав чрезвычайной комиссии по борьбе с куриной чумой. Тем не менее через две недели на территории Советского Союза вымирают все куры до одной.

В кабинете профессора Персикова появляется Александр Семенович Рокк, только что назначенный заведующим показательным совхозом «Красный луч», с «бумагой из Кремля», в которой профессору предлагается предоставить сконструированные им камеры в распоряжение Рокка «для поднятия куроводства в стране». Профессор предостерегает Рокка, говоря, что свойства луча ещё недостаточно хорошо изучены, однако Рокк совершенно уверен, что все будет в порядке и он быстро выведет прекрасных цыплят. Люди Рокка увозят три большие камеры, оставив профессору его первую, маленькую камеру.

Профессор Персиков для своих опытов выписывает из-за границы яйца тропических животных — анаконд, питонов, страусов, крокодилов. В то же время Рокк для возрождения куроводства также из-за границы выписывает куриные яйца. И происходит ужасное: заказы оказываются перепутанными, и в смоленский совхоз приходит посылка со змеиными, крокодильими и страусиными яйцами. Ни о чем не подозревающий Рокк помещает необыкновенно крупные и какие-то странные на вид яйца в камеры, и тут же в окрестностях совхоза умолкают все лягушки, снимаются с места и улетают прочь все птицы, включая воробьёв, а в соседней деревне начинают тоскливо выть собаки.

Через несколько дней из яиц начинают вылупливаться крокодилы и змеи. Одна из змей, выросшая к вечеру до невероятных размеров, нападает на жену Рокка Маню, которая становится первой жертвой этого чудовищного недоразумения. Мгновенно поседевший Рокк, на глазах которого произошло это несчастье, явившись в управление ГПУ, рассказывает о чудовищном происшествии в совхозе, однако сотрудники ГПУ считают его рассказ плодом галлюцинации. Однако, приехав в совхоз, они с ужасом видят огромное количество гигантских змей, а также крокодилов и страусов. Оба уполномоченных ГПУ погибают.

В ночь с 19 на 20 августа неожиданный и неслыханный мороз, достигнув −18 градусов, держится двое суток и спасает столицу от ужасного нашествия. Леса, поля, болота завалены разноцветными яйцами, покрытыми странным рисунком, но уже совершенно безвредными: мороз убил зародышей. На необозримых пространствах земли гниют бесчисленные трупы крокодилов, змей, страусов невероятных размеров. Однако к весне 1929 г. армия приводит все в порядок, леса и поля расчищает, а трупы сжигает.

О необыкновенном луче и катастрофе долго ещё говорит и пишет весь мир, тем не менее волшебный луч получить вновь уже никому не удаётся, не исключая и приват-доцента Иванова.

Повествование ведётся от лица молодого врача, имя которого в рассказе не упоминается. Действие происходит в 1918 году.

Молодой врач работал на Н-ском участке уже год. За это время он очень изменился — повзрослел, отпустил усы и начал бриться только раз в неделю. До приезда в эту глушь доктор читал об англичанине, попавшем на необитаемый остров, который досиделся там до галлюцинаций, но всё равно брился каждый день.

Впечатлившись примером несгибаемого англичанина, доктор решил бриться хотя бы через день, но вскоре понял, что это невозможно. Как только он раскладывал инструменты для бритья, приезжал срочный больной. Однажды доктору пришлось принимать роды с наполовину выбритым лицом.

Ещё был случай, когда собравшегося бриться врача вызвали, и он с акушеркой поехали зимой в дальнюю деревню к роженице, жене деревенского учителя. Они чуть не заблудились в пурге и не замёрзли насмерть. Тогда доктор сделал второй в своей жизни «поворот на ножку». Младенец родился мёртвым, а доктор ещё и ручку ему сломал, о чём долго не мог забыть.

Я чувствовал себя побеждённым, разбитым, задавленным жестокой судьбой. Она меня бросила в эту глушь и заставила бороться одного, без всякой поддержки и указаний.

Утешился доктор тем, что руку он сломал уже мёртвому младенцу, а мать осталась жива.

За год произошло много страшных и забавных случаев. Доктор надолго запомнил солдата, которому взялся рвать зуб. Обычно зубы в Мурьевской больнице рвал фельдшер и делал это мастерски, но в тот раз доктору захотелось попробовать самому. Зуб с дуплом оказался таким крепким, что врач выломал его вместе с большим куском кости.

В десне солдата образовалась огромная дыра. Доктор решил, что выломал часть челюсти, и долго мучился угрызениями совести, пока более опытный коллега из уездного города не объяснил ему, что это не кусок кости, а лунка зуба.

Теперь доктор умел не только рвать зубы. Он научился делать ампутации, ушивать грыжи, вскрывать гнойники, накладывать гипс, принимать роды любой сложности и не терялся в самых сложных ситуациях. Раскрыв амбулаторную книгу, доктор сосчитал, что за год он принял 15 613 больных, 200 человек вылечилось в стационаре больницы, а умерло только шестеро.

Но весь приобретённый опыт не помог доктору, когда утром к нему привезли годовалого мальчика без глаза. Вместо левого глаза «выпирал шар жёлтого цвета величиной с небольшое яблоко». Эта жуткая опухоль была мягкой и напоминало мозговое вещество.

Растерявшийся доктор решил, что глаза у ребёнка больше нет, а опухоль надо вырезать. Мать мальчишки от операции наотрез отказалась, да и сам доктор на неё не решился бы. Два дня он ломал голову над этим случаем, потом забыл.

Через неделю к нему на приём пришла баба с тем же мальчишкой, у которого вместо опухоли обнаружился совершенно здоровый глаз. Под веком доктор нашёл крохотный шрамик и понял, что опухоль была огромным гнойником, полностью заслонившим глаз.

Доктор уже не заявлял, что его ничем не удивишь. Он понял, что следующий год тоже будет богат на сюрпризы, «значит, нужно покорно учиться».

Повествование ведётся от лица молодого врача, имя которого в рассказе не упоминается. Действие происходит в 1917 году.

Двадцати­трёх­летнего врача, недавно окончившего университет, послали работать в село Мурьево. Сорок вёрст, отделяющих уездный город от Мурьевской больницы, доктор преодолел за сутки, трясясь в телеге под мелким осенним дождём.

В порыве малодушия я проклинал шёпотом медицину и своё заявление, поданное пять лет тому назад ректору университета.

Доктора встретил человек в рваненьком пальтишке и сапожишках — здешний сторож. Назначив жену сторожа кухаркой, молодой человек познакомился с персоналом — фельдшером и двумя акушерками. С удивлением он обнаружил в больнице «богатейший инструментарий». Назначение многих инструментов доктору было неизвестно — он не только не держал их в руках, но даже никогда не видел. В просторной палате больницы свободно помещались сорок человек, а аптека была полна медикаментов.

Всё это достал и выписал предыдущий врач больницы Леопольд Леопольдович. Поужинав и устроившись в кабинете, доктор обнаружил ещё одно достижение легендарного Леопольда: шкаф, битком набитый книгами по медицине на русском и немецком языке.

Ещё при распределении молодой человек просился вторым врачом, но его назначили главным и единственным, надеясь, что он освоится. Теперь доктор чувствовал себя неуверенно. Он боялся, что не справится, если появится больной, которому нужна операция. Боялся доктор и прочих серьёзных болезней, особенно родов с неправильным положением плода. Помучив себя страхами часа два, он начал успокаиваться и осваиваться, ведь беды, вроде гнойного аппендицита или грыжи, могут и не добраться до глухой больницы.

В это время в кабинет вбежал мужик «без шапки, в расстёгнутом полушубке, со свалявшейся бородкой, с безумными глазами» и начал на коленях умолять доктора спасти единственную дочь. Девушка попала в мялку — машину, которой мнут лён. Доктор понял, что пропал.

Сейчас мне придётся в первый раз в жизни на угасшем человеке делать ампутацию. И человек этот умрёт под ножом.

Доктор видел ампутацию один раз в жизни, ещё в университете, и теперь за него работал «здравый смысл, подхлёстнутый необычайностью обстановки». Он резал, пилил и зашивал, удивляясь, что девушка всё ещё жива. Доктор ампутировал девушке одну ногу, вторую трогать не стал, боясь, что она не дотянет до палаты.

После операции одна из акушерок сказала, что новый доктор «был как Леопольд». Это была высшая похвала. Смущённый доктор скрыл, что никогда не делал операций. Всю ночь он ждал сообщения о смерти пациентки.

Два с половиной месяца спустя девушка пришла к доктору. У неё не было ноги, но она осталась жива, и её отец был счастлив. Доктор дал девушке московский адрес, по которому она могла заказать протез, а та подарила ему «длинное снежно-белое полотенце с безыскус­ственным красным вышитым петухом», которое она вышила ещё в больнице. Много лет это полотенце украшало спальню доктора в Мурьеве, пока не обветшало и исчезло, «как стираются и исчезают воспоминания».

Повествование ведётся от лица молодого врача Владимира Бомгарда.

Зимой 1917 года молодого врача Владимира Бомгарда перевели с глухого Гореловского участка в больницу уездного города и назначили заведующим детского отделения.

Полтора года доктор Бомгард лечил самые разные болезни, делал сложные операции в спартанских условиях, принимал тяжёлые роды. Теперь он отдыхал, сбросив с плеч груз ответственности, спокойно спал по ночам, не боясь, что его поднимут и увезут «в тьму на опасность и неизбежность».

Счастье — как здоровье: когда оно налицо, его не замечаешь. Но когда пройдут годы, — как вспоминаешь о счастье, о, как вспоминаешь!

Прошло несколько месяцев. К февралю 1918 года Бомгард начал забывать «свой дальний участок», керосиновую лампу, сугробы и одиночество. Лишь изредка, перед сном, он думал о молодом враче, который сейчас сидит в этой глуши вместо него.

Однажды Бомгард получил письмо, написанное на бланке его старой больницы. Место в Горелово досталось его универси­тетскому товарищу Сергею Полякову. Он «тяжко и нехорошо заболел» и просил приятеля о помощи.

Бомгард отпросился у главного врача, но выехать не успел — ночью в уездную больницу привезли Полякова, застрелившегося из браунинга. Он умер, успев передать Бомгарду свой дневник. Вернувшись к себе, Бомгард начал читать.

Вместе с Поляковым на участке работал женатый фельдшер, живший с семьёй во флигеле, и акушерка Анна, молодая женщина, муж которой был в германском плену.

Пятнадцатого февраля 1917 года у Полякова внезапно начались острые боли в области желудка, и Анна была вынуждена впрыснуть ему порцию однопро­центного раствора морфия. После укола Поляков впервые за несколько месяцев спал крепко и глубоко, без мыслей об обманувшей его женщине.

С этого дня Поляков начал колоть себе морфий, чтобы облегчить душевные страдания. Анна стала его «тайной женой». Она очень жалела, что вколола ему ту, самую первую, дозу морфия и умоляла его оставить это занятие. В моменты, когда без новой дозы Полякову становилось плохо, он понимал, что играет с огнём, и обещал себе всё это прекратить, но после укола чувствовал эйфорию и забывал о своём обещании.

Где-то в столице бушевала революция, народ сверг Николая II, но это события Полякова мало волновали. С десятого марта у него начались галлюцинации, которые он называл «двойными снами». После этих снов Поляков чувствовал себя «сильным и бодрым», у него просыпался интерес к работе, он не думал о своей бывшей любовнице и был абсолютно спокоен.

Считая, что морфий влияет на него благотворно, Поляков не собирался от него отказываться и ссорился с Анной, которая не хотела готовить ему новые порции раствора морфия, а сам он не умел его готовить, поскольку это входило в обязанности фельдшера.

Повествование ведётся от лица молодого врача, имя которого в рассказе не упоминается. Действие происходит в 1917 году.

Молодой врач начал привыкать к жизни в Н-ской больнице. Наступила осень, дороги стали непроезжими и больных на приём приезжало мало. В один из дождливых вечеров привезли женщину с тяжёлыми родами. До сих пор доктор имел дело только с ларингитами и катарами желудка. О родах он имел слабое представление, но отправить роженицу в город не посмел — боялся опозориться перед акушерками.

У роженицы оказалось поперечное положение плода.

Я — один-одинёшенек, под руками у меня мучащаяся женщина; за неё я отвечаю. Но как ей нужно помогать, я не знаю, потому что вблизи роды видел только два раза в своей жизни…

Опытная акушерка Анна Николаевна подсказала, что надо делать «поворот на ножку» — за ногу повернуть плод в утробе матери. Велев усыпить роженицу хлороформом, доктор бросился в свою квартиру листать учебник «Оперативное акушерство», однако это мало ему помогло, в голове остались только страшные фразы про опасность и нежелательные последствия. Доктор окончательно перестал понимать, какой именно поворот ему делать — комбини­рованный или прямой.

И мать, и новорождённый выжили, а доктор удостоился сдержанной похвалы Анны Николаевны. Вернувшись в свою квартиру поздно ночью, он ещё раз прочёл учебник, и все тёмные места стали для него совершенно ясны. Только здесь, в глуши, доктор понял, что настоящее знание приходит только с опытом.